Вот это «был» просто никак не воспринимается, не укладывается в сознании. Ещё и потому, что первая реакция на страшную весть была - гнев, обида. На него, как на живого. Что это? Что ещё выдумал? Как ты можешь так с нами? Потом уже пришли и боль утраты, и осознание того, что «был» - это навсегда, это страшная правда.
Понимаешь сейчас, что каким он был, мы не знаем, и уже не узнаем никогда. Для каждого из нас - свой, другой, особый.
Мы знакомы больше сорока лет. Сотрудничество? Это правда. Дружба? Пожалуй, это громко сказано. Дистанция всегда была чётко выражена, и называлась скучным словом «субординация». И при этом существовало нечто большее, чем профессиональные интересы. Всё потому, что газету, редакцию, коллег он воспринимал как близких, почти семью. И понимал, что лично ему будет хорошо только в том случае, если всё нормально будет у его коллег. Это называется, кажется, климатом в коллективе. Он умел его создавать и поддерживать нужную температуру. А это ох, как непросто в коллективе творческом, где каждый если не гений, то уж большой талант точно. И все обидчивы, ревнивы, как кошки.
О каждом начальнике в каждом коллективе существуют байки. И он - не исключение. Одна, наиболее стойкая, о том, как он, не журналист по профессии, вообще попал в журналистику. Позвонил якобы в отдел писем «Крымской правды», возмущался недостатками в работе не то коммунхоза, не то ещё какой-то городской службы. Ему сказали: «А вы напишите об этом письмо. Мы его, может быть, опубликуем».
В отделе писем всегда такое решение предлагали позвонившим. Может, остынет и отстанет, а может, и напишет. Он написал. Письмо напечатали. И понеслось, да? Сначала он пришёл не в «Крымскую правду», а в районную газету «Ленинец», поработал там, а потом уже была «Крымская правда». Что в этой байке правда, что свойственное нашей профессии, скажем так, преувеличение, теперь не разберёшь.
Я про байки не буду, ладно? Лучше о том, почему он мне дорог не просто как редактор. Тяжело болел мой сын, нужно было дорогое лечение, а годы были те самые 90-е. Денег, конечно же, не было. Мой сосед и коллега увидел меня, зарёванную, когда шёл на телевидение для участия в какой-то передаче. Предложил: «Давай я прямо в эфире скажу, что мальчику нужна помощь, дам координаты. Люди помогут».
Я согласилась, конечно.
Находилась тогда в декрете, и все тонкости политики и междоусобных войн СМИ были весьма далеки от интересов, которые сводились к одному: сын болен, лечение дорогое, денег нет.
Обращение в эфире прозвучало вечером, а утром приехали из редакции, велели срочно собираться и предупредили: Бобашинский в гневе, а уж Бахарев вообще рвёт и мечет. Кажется, у тебя могут быть неприятности. Могут, только могут быть неприятности? А сейчас я прямо в шоколаде.
Приехали. В кабинете Бобашинского, который тогда был главным редактором, нас ждал и Бахарев, тогда его заместитель. Главные обвинения: как ты могла за помощью обратиться к нашим врагам, через голову? Честно призналась, что не в курсе, кто теперь враг, кто друг, да мне и всё равно. Если б мне сказали - бери автомат и стреляй старушек на улице, получишь деньги, я бы пошла, пожалуй. Михаил Алексеевич посмотрел не то чтобы удивлённо, но как будто впервые увидел, и сказал:
- Грубо, цинично, но я бы тоже на твоём месте так поступил. Не потребуется, к счастью. Постараемся помочь мирно, пусть старушки живут.
Сыну тогда было два года, он уже хорошо говорил. Спросил, указывая на Михаила Алексеевича:
- Наточка, почему он так кричит на тебя? Он злой?
Бахарев и на него посмотрел с удивлением:
- Я не злой, Илюша, и не кричу на твою Наточку. У меня голос такой громкий. Смотри, как он хорошо говорит, а мне сказали, что он совсем, ну, такой, ну не очень…
И ещё как помогли! Напрягли какую-то партию, подключили какой-то бизнес, и мы смогли уехать в Москву на лечение. Можно забыть такое?
Редакция оплатила дельфинотерапию, и ещё лечение, но что об этом говорить? Помню и благодарна. А он никаких благодарностей не требовал и не ждал.
Можно было бы и ещё многое вспоминать. Он никогда не руководствовался принципом «Я - начальник, ты - дурак», его можно было переубедить, он воспринимал критику. Он был играющим тренером, сам писал много и страстно, убедительно.
Коллеги расскажут, конечно же, о его роли в русском движении в Крыму, о его личном участии в том, что мы вернулись в родную гавань. О многом другом.
А я, простите, не могу больше. Дошло до сердца, что он «был». Сижу и реву…
Наталия АСТАХОВА
